– Моя мама была директором очень большого Дворца культуры в Рыбинске, настоящего комбината культуры, часто становившегося лучшим на общероссийских конкурсах. Уровень выступавших в нем самодеятельных коллективов был высочайшим, по нынешним меркам музыкантов можно было считать профессионалами: они знали и сольфеджио, и теорию музыки. Помимо этого направления существовал лекторий под названием «Народные университеты». В нем читали лекции специалисты самого высокого класса во всех областях искусства, сотрудники Эрмитажа, Третьяковской галереи. Потом наши слушатели экзамены сдавали в Москве и Ленинграде. К нам привозили театральные спектакли, приезжали большие киноартисты. Помню и такое событие: купили рояль (удивительное дело – сейчас не в каждом концертном зале он есть!). И первым на нем сыграл Эмиль Гилельс. 
Отец руководил оркестром, возникшим как самодеятельный коллектив на базе Завода приборостроения, который делал технику для космонавтики, поэтому и космонавты часто приезжали в Рыбинск, и папа ездил в Звездный городок, выступал с концертами в министерстве. Для меня всегда было поощрением поехать с ним в Москву. Один из моих первых выходов на сцену состоялся в московском ГЦКЗ «Россия». А когда я окончила школу, папа взял меня в свою поездку на Новогодний бал молодежи в Кремле. Конечно, это было событием для девочки из провинции. Помню, я пела в платье, сшитом для выпускного вечера, и меня объявили королевой бала. Такая была обстановка невероятная! Когда я оказываюсь в Кремле, всегда об этом вспоминаю. Ведущий спросил: «Где же учится наша королева?» Я долго оставалась наивной и ответила, что заведую сельским клубом. Он рассмеялся: «Она еще и с юмором!» А я действительно там работала. Родители очень строго относились к этому: они могли мне сделать хорошее направление в другое учреждение, но решили, что я должна профессиональный путь пройти честно.

– Родители понимали, что мне не хватает умений. Когда музыка становится профессией, недостаточно начального образования. Отец знал, что за музыкальной школой должна последовать консерватория, но не видел во мне способности к классическому обучению. Он считал, что, если с музыкой у меня не получится, надо подстраховаться. И я стала управленцем, как мама. При этом я была амбициозна. У меня сохранились папины письма, в которых он писал: «Я вижу в тебе и талант, и одержимость, и стремление лидировать, но я очень боюсь, что ты не выдержишь, не сможешь». И я получила профессию, которая мне очень помогла. У меня есть понимание, как сделать программу, как ее продать. Хотя все, что связано с продажами, – моя слабая черта. Придумать, воплотить, спеть, эмоционально тронуть – вот это я могу. А продюсерской жилки мне всегда не хватало. 
Я «продукт межсезонья»: когда я пришла на сцену, культура советской эпохи закатывалась, а шоу-бизнес еще не сформировался. Может, в этом и есть залог того, что я состоялась в своем жанре, но в глобально раскрученную артистку не выросла. Хотя неизвестно, что лучше. Сегодня часто талантливому ребенку предлагают выход на эстраду. А я настаиваю: родители должны понимать, что тем самым собственным детям дают очень мощный наркотик, адреналин колоссальный. Академическая музыка – это школа: даже если человек не реализовался на сцене как большой исполнитель, он может стать серьезным педагогом. А в эстрадной культуре карьера порой быстро заканчивается. И что дальше? Многие мои коллеги-ровесники взлетели, но не смогли удержаться на пике популярности, и грустно сейчас смотреть на них. 

– Отец всегда говорил: «Жалко, что ты такая поздняя». Мы же все развиваемся с разной скоростью: кто-то стремительно растет вначале, у кого-то иной темп. Папа был так одарен творчески, что у него быстро складывалась карьера. У меня другое развитие, и его раздражало то, как я медленно все усваивала, росла, созревала. Он видел, что во мне есть природный талант, но не понимал, справлюсь ли я со сложностями профессии. Дело ведь не только в голосе: для того, чтобы состояться, артисту нужно обладать комплексом достоинств. Не будет какого-то одного – звездой не стать никогда. Одно из необходимых умений – способность ждать своего часа. Об этом мне сказали два глобальных человека – Анатолий Днепров и Глеб Панфилов. У него я играла в эпизоде, и он заметил: «У тебя все будет обязательно, только научись ждать». И сейчас я понимаю, что очень важно уметь держать длинную дистанцию. Не все сразу происходит. Видимо, мне нужен был период накопления. Зато сегодня у меня огромный багаж: я словно в мешок Деда Мороза запускаю руку и достаю оттуда свои проекты. Но багаж этот набирался долго. Некоторые из моих знакомых говорят: «Было понятно, что ты талантлива, но твоя провинциальность казалась настолько непробиваемой, что у тебя как будто не было шансов». 
Мой муж (Павел Гусев, главный редактор газеты «Московский комсомолец» – прим. Д.С.), человек с мощным бэкграундом, слушая, как я рассуждаю о чем-то, тоже часто изумляется, каким образом моя провинциальность (или, если хотите, наивность) сочетается с образованностью. Впрочем, это не образованность, а объем знаний: начитанность, насмотренность. Может, вносит вклад и моя страсть к путешествиям, возникшая внезапно. Лет до 35 поднять меня рано утром было невозможно. Даже выехать на природу с комарами – нет, никак. И вдруг что-то произошло. Я это связываю с моим увлечением дайвингом. Однажды с очень большой компанией я поехала на Мальдивы. Все были с семьями, а я одна, мне было скучно. И я с 14-летними подростками пошла осваивать дайвинг. На глубине была потрясающая видимость: огромные стаи рыб мгновенно меняли направление, подводные ландшафты напоминали леса. Я как будто что-то пересмотрела, но не теоретически, а эмоционально. Мы-то считаем себя главными на планете, а мы – просто пылинки. И во мне что-то изменилось. Наверное, количество первый раз перешло в качество. С того момента все мои материальные средства стали уходить на путешествия. Мир открылся мне так же, как во время первого погружения открылся мир подводный.

– Это просто жизнь. Да и вообще профессия – это моя жизнь. Я все время существую в музыке, в концертах, в графиках. Это превратилось в одну субстанцию. Не могу не работать: если нет сцены, начинаю сходить с ума. Не скажу, что умираю, если не пою, – умираю я оттого, что не получаю энергию сцены или, наоборот, энергия внутренняя меня пожирает. 
Может, поэтому я долго замуж не выходила. Человек приходит с работы, переключается на семью, а у меня нет разделения. Хотя, конечно, есть время, которое я отдаю семейной жизни. Мой муж очень много работает, но для отдыха отведены определенные периоды. Тогда мы едем туда, где тепло и можно играть в гольф. В последние годы он полюбил Вьетнам, мы останавливаемся в одном и том же отеле. Такое постоянство мне не свойственно, я от статичного отдыха устаю. И я нашла очень интересное ателье с демократичными ценами, где покупаю ткани и шью одежду по своим идеям. Чуть не весь мой гардероб так сделан. Я всегда любила придумывать концертные костюмы, а сейчас увлеклась этим глобально. Теперь еще и бусы плету.

– Я начинала в варьете. Артист обязательно должен уметь танцевать, хорошо двигаться, и я любила танцы, но мне не давалась поп-музыка. Я бы и хотела ее петь, но у меня изначально была другая фраза. При этом я очень хорошо смотрелась на сцене, на мне прекрасно сидели концертные платья. Когда в шоу «Три аккорда», в котором я участвовала в 2020 году, мне дали петь «Институтку», было смешно, что жюри так удивлялось моему выступлению. А «Институтка» – это просто моя роль! При всей моей кажущейся романсовой академичности сущность моя – кабаре и мюзик-холл. Я бы даже в своем возрасте запросто могла сделать кабаре-программу. Органика! Знакомые отмечают, что не каждую академическую звезду зовут дивой. Но дива – это не присвоенный титул, а амплуа, как инженю и героиня. Конечно, я дива: по стати, по росту, по размаху жеста. До сих пор благодарна Ленинградскому мюзик-холлу, в студии которого педагоги дали мне очень многое. Я получила экстерн-образование, у нас великолепно преподавали сценическое движение, речь. Сожалею только о том, что у меня никогда не было мастера, как в театральных вузах. Из меня можно было столько всего достать, что так и осталось внутри! 

– В то время я очень страдала от отсутствия творческой реализации. Пыталась найти самодеятельный коллектив, но такого уровня, как в оркестре отца, нигде не было. Тогда блистал джазовый оркестр Виталия Понаровского, игравший в ресторане гостиницы «Москва», однако попасть туда было сложно. Да и мне не хватало уверенности в себе. Но – удивительное дело: все предначертано в моей жизни. После 3-го курса института нужно было пройти практику: либо по специальности поработать, либо поехать в Казахстан строить скотники. Ребята все туда отправились – там хорошо можно было заработать. Я понимала, что это не моя история (хотя сейчас я даже жалею, что не поехала). Я любила Волгу, потому что на ней выросла, и мне хотелось попасть организатором на круиз. Пошла в турбюро, где на меня посмотрели, как на сумасшедшую: там же очереди стояли на такую должность. Я, опечаленная (устраиваться-то надо), возвращаюсь в общежитие. И вот судьба! – на доске объявлений у входа висит листок: требуется культорганизатор на теплоход по маршрутам Ленинград – Москва, Ленинград – Кижи – Валаам и Ленинград – Астрахань. В Астрахань отплывали в августе, это был элитарный тур почти на три недели, с очень дорогой путевкой, которую приобретали большие ученые, писатели. И меня туда взяли. Конечно, я увлеклась. Помимо соревнований по прыжкам в мешках и проведения конкурсов «Мисс и Мистер круиза» я устраивала встречи с интересными людьми, вечера романсов, сама пела. Однажды после выступления ко мне подошла бабулечка, крошечная женщина, этакая фея-крестная. Ее звали Софья Владимировна. Она мне сказала: «Ты не своим делом занимаешься, тебе надо на сцену. Приходи ко мне, как вернемся». По возвращении из круиза я пришла к ней в ее квартиру на Невском, и она посодействовала, чтобы студия Мюзик-холла, к тому моменту уже набравшая курс, устроила для меня дополнительный просмотр.
Год я там отучилась, потом поправилась сильно, и меня отчислили уже с диплома. Я была очень похожа на Ольгу Вардашеву и, в принципе, не была Мюзик-холлу нужна. Для меня это был колоссальный удар. С этого момента началась моя борьба за профессию. Причем меня же после института распределили (что уж говорить – благодаря маминым связям) начальником отдела по туризму в Ярославский областной совет профсоюзов. С приходом нового времени такие должности приватизировались, и люди становились владельцами бизнеса. Может, то же произошло бы и у меня, но я получила открепление и вернулась в Ленинград. Я прошла через долгие поиски работы, тогда еще существовал институт прописки, было очень трудно. Сколько в те годы снимали фильмов, телевизионных программ? – Так мало! А талантов было много. Сейчас молодежи полегче. Сколько у них средств массовой информации, техники, возможностей многое увидеть, не ожидая, пока к тебе в город приедет знаменитый артист! Да просто можно вести программу в интернете и стать звездой. 

– Скажите уж «архаичный». Но я вышла из узких рамок этого жанра. Когда я начинала, мне говорили, что это тупик, путь в никуда. Александр Градский еще до моего участия в шоу «Голос» (Нина Шацкая принимала участие в шестом сезоне этого шоу – прим. Д.С.) считал, что я рублю сук, на котором сижу: поклонники джаза никогда не полюбят романс, и наоборот. А потом, когда он преподавал в «Голосе», он сделал то, чем я как раз и занималась, и к чему сам же призывал не идти: надо объединить стили и создавать кроссовер, покоривший сегодня весь мир. От романса я оставила в своем репертуаре только мелодичность и смысл (в нем всегда было важно слово), в моем исполнении его можно назвать и балладой, и песней. Мы смещаем ритмические акценты в гармонии и аранжировках, и получается современный жанр. Проблема одна: я не научилась находить дорогу к молодежи. Конечно, она любит другую музыку, но как изюминка – почему нет? Молодые всегда что-то потребляют не из своей «пищи». Многим детям моих приятелей интересно то, что я пою. Это не становится их повседневной музыкой, но они обращают на это внимание. Не понимаю только, как им это дать: они слышат слово «романс», и сразу же возникает внутренний протест. Примерно такой же, как если бы сверстникам по моей советской юности во дворе в Рыбинске предложили послушать барочную музыку. Но, когда молодежь слышит стилистически обработанный романсовый материал, им это нравится.

– Я уверена, что, если бы у меня была возможность принимать участие в тех же программах, где снимаются кумиры нашей молодежи, моя аудитория была бы еще больше. В каждом поколении есть люди, которых цепляет такая музыка. В своем юбилейном концерте я спела фрагмент ахматовской программы из нашего с Олей Кабо спектакля «Память о солнце». Но этот материал возник в моем репертуаре гораздо раньше. В 22 года, окончив институт, я нашла педагога, которая занималась со мной академическим вокалом. Концертмейстером в классе была Злата Раздолина, молодой композитор. Она выиграла конкурс к столетию Ахматовой – написала музыку для «Реквиема» и как победитель получила возможность сделать запись на студии Ленинградского радио с симфоническим оркестром. Меня потрясло, что она доверила исполнение мне. А потом, много позже, мы с Олей Кабо задумали поставить цветаевский спектакль «Я искала тебя…». Обращались к мэтрам, но кто-то был занят, кто-то не хотел связываться с такой поэзией. И тогда мне повстречался Дима Селипанов, который сделал совершенно уникальный проект и вырос в великого композитора (я не преувеличиваю!). Вот с такими мастерами жизнь послала мне встречи. Это огромная удача.
Я рассказываю эту историю не просто так. «Реквием» – это 15 минут симфонической музыки на сложнейшую поэзию нон-стоп. На концерте были мои юные племянники – и они остались в восторге! С огромным интересом они слушают и цикл произведений Пьяццоллы. Причем мои возрастные друзья говорят: «Зачем ты берешь эту унылую музыку? С другим репертуаром ты можешь зажигать зал». Но как принимают эту программу – сложную, с глубоким смыслом, переведенную на русский язык! У меня есть классическая романсовая программа и есть созданная современными авторами. Меня поражает, что даже на периферии, где, казалось бы (казалось бы!), должна быть публика с более простыми вкусами, именно этот авторский репертуар особенно эмоционально трогает людей. Но я с детства усвоила: в провинции все зависит от желания людей потреблять культуру и от тех, кто культурой руководит.

– В 1991 году такая получилась история! Я должна была ехать на конкурс Игоря Крутого в Ялте, хотела петь ахматовский «Разрыв» («Я пью за разоренный дом»). Мне сказали, что нереально попасть в финал с этой песней, но меня взяли, и полуфинальное выступление показали по телевидению. Но я для себя всегда такую планку ставила, которую смогла перешагнуть только уже взрослой, когда пошла в «Голос». Дурочка – я считала, что можно участвовать в конкурсе лишь в случае уверенности, что займешь первое место. А в это же время Иосиф Кобзон проводил в Сочи «Шоу-Королева-91». Отец был против моего участия, считал, что это не конкурс вокала. Он пришел на подготовительный этап – а нас учили дефилировать по подиуму больше, чем петь! Для него это стало триггером. «Ты хочешь петь Ахматову? Не на этом конкурсе!» Я была уже совсем самостоятельной, но он выступил категорически. В итоге я не поехала ни в Ялту, ни в Сочи, а улетела в Италию с варьете. Во-первых, я там никогда не была, а во-вторых, мне поставили условие: «Не полетишь – уволим». А там была хорошая зарплата, и надо было на что-то жить. 
Вот такой был узел. Только сейчас я в этом аллегорию вижу: это был камень, как в сказке, обозначавший три дороги – налево, направо, прямо. Я могла бы попасть в команду Кобзона или Крутого, но выбрала самое сложное – свободное плавание, возможность ни от кого не зависеть. Очень трудные годы были после этого. Наверное, не от большого ума, а от провинциальности. Выгоды я не смогла тогда извлечь из полученной свободы.

– Да, я познакомилась с Александром Григорьевичем Беленьким, который возглавлял тогда одно из направлений в Москонцерте и пригласил меня к себя. Я приходила, уходила, возвращалась, большое количество времени провела в этой огромной государственной организации. История Москонцерта – это ведь история нашей эстрадной музыки. Любой советский певец мечтал оказаться там. Конечно, раньше государство давало больше возможностей: были лаборатории и студии, где тебе делали программу вместе с режиссером, выделялись деньги на костюмы. Там фактически выращивали артиста. Сейчас осталась только концертная деятельность. Но у нас потрясающий директор Илья Викторович Бачурин. Он стремится расширять возможности, поддерживать артистов, очень вовлечен во все дела. 
Сегодня сложная ситуация, мало денег в культурной сфере. Но! Это важно сказать. Я много езжу по стране и вижу: залы концертные строятся, аппаратура везде есть. Все очень медленно, но двигается. Не сравнить с тем, что было раньше: какой-то хлам на сцене, ужасные залы… Сейчас стало лучше: кого попало не берут, филармонии работают с аншлагами, график заполнен. Культура живет.