Красивая преувеличенно веселая женщина в черном платье с кружевной вставкой стремительно и уверенно входит в комнату. Стук каблучков, хорошо поставленный голос профессиональной актрисы, сейчас играющей радушное настроение хозяйки дома, позвякивание посуды на подносе заполняют пространство, сразу становящееся будто плотнее от присутствия Веры Анатольевны. Кажется странной ее взвинченность, нервное напряжение, от которого светится ее лицо. Так ярко горели советские лампы накаливания – до предела накалена и она. Что же волнует ее?..

Так начинается «Прошлогодний снег» – эпизод спектакля Александра Коршунова, получивший название от рассказа Юрия Домбровского и в свою очередь давший его всей работе. Его герои – знаменитая актриса, ученица Станиславского, ныне заслуженная артистка СССР, известная по ролям Эсмеральды, Анны Карениной, а теперь репетирующая Ларису в «Бесприданнице», и Николай (его играет Анатолий Смиранин), в прошлом поэт, в настоящем – то ли драматург, то ли тоже артист, ну, словом, человек искусства – встретились после пятнадцати лет разлуки, кажется, забыв о своей полудетской любви. Да какая там любовь! Отмечая Новый год, провели вместе ночь, потом день – были в кафе и цирке, пили ликер. Потом – всё. Что-то случилось, и началась у молодых людей другая жизнь. «Ведь пятнадцать лет все-таки! – война, лагерь, я сто раз мог сдохнуть, она могла уехать, умереть, выйти замуж за генерала, и вот жили бы мы на одной улице и никогда бы не встречались», – мучительно рассуждает герой, после новой встречи, когда они «не узнали» друг друга, вновь окунувшийся в недопрожитую историю и чуть не с того же самого места. А между этими вешками – «лагерь, бессонница на голых досках, белые колымские ночи»…

Но в ту минуту, когда вбегает она в комнату в своем великолепном черном платье с кружевом, так тщательно завитая, украсившая шею ниткой жемчуга, – знает ли она, кого увидит? Знает ли про колымские ночи? Помнит ли прошлогодний снег? «Да», – отвечает игрой Евгения Казарина. Знает, помнит и уже накрутила себя до невроза, и только великолепная школа («Не верю!» – кричал ей когда-то великий учитель, с любовью готовя ученицу к ее восхитительной и страшной профессии) позволяет ей держаться. Ведь она «совершенно точно готовилась к этой встрече, на которой обязательно должен был присутствовать ее муж – для героини это стало бы спасением. Но он уехал, и Вера даже не выходит сама встречать гостя, подсылая дочку», – подтверждает артистка. Женщина, вооруженная знанием, подготовленная мастерством, имевшая возможность даже прорепетировать мизансцену «первая встреча с другом мужа», отчаянно нервничает, не зная, «как все пойдет, и взаимно ли ее чувство, и испытывает ли он то же самое, и вообще – каким он стал после войны и лагеря?».

Она резко, почти по-мужски опрокидывает рюмку коньяку даже не для храбрости, а чтобы прийти в себя – так залпом выпивают воду в невыносимую жару. Она ошарашена, пожалуй, оскорблена. О, женщины! Да разве не Вера Анатольевна, обмениваясь быстрыми взглядами, рукопожатиями, репликами с Николаем, обозначила правило игры: «Мы с вами, конечно, не знакомы?» Юрий Домбровский делает пометку на этих словах: «не то спросила, не то сказала она», но Евгения Казарина не спрашивает – предлагает. Голос ее напряжен, улыбающиеся губы хотят, кажется, выговорить что-то другое. Во фразе звучит и осторожность (сколько лет прошло! да еще и человек из лагерей, неблагонадежный), и предостережение (нечто вроде «я сама тогда все оборвала, не стоит и говорить»), и страх, и мольба, и надежда. Так умеют произносить незначащие пустяки только женщины, а ее замечание – вовсе не пустяк. 

Но Николай, каким бы умным и опытным он ни был, – всего лишь мужчина, тогда как Вера – больше, чем женщина: она – актриса. И он, растерявшись от ее напора и уверенности, от богатой обстановки, от неожиданности встречи, отвечает: «Да, к сожалению, нет!» Что значит для его собеседницы это согласие? С одной стороны, облегчение – вычеркнут непонятный для обоих эпизод далекого прошлого, не нужно его разгадывать задним числом. С другой – это, конечно, обида. Чем дальше, тем больше нарастает эта досада, переходя со временем в явное раздражение. С чего бы? Ведь она сама обозначила правила. – А с того, что он их принял.

«Подавая руку Николаю, Вера будто спрашивает: “Условия игры какие?” – рассуждает Евгения Казарина. – Его ответ так расплывчат, что она решает: он закрыл для себя эту историю пятнадцать лет назад. Почему же, как говорит в финальном монологе сам герой, они “стали разыгрывать какую-то дурацкую комедию – не узнавали друг друга, потом знакомились, потом пили на брудершафт. Для чего? Разве не могли мы вести себя просто?” – Но на тот момент действительно не могли. Потому что пятнадцать лет, потому что ей неловко за то, что он беззубый, страшный, худой, а она выходит сияющая, с красной помадой, в красивом платье».

И начинается мучительная захватывающая игра. Вера будто гипнотизирует Николая, пристально глядя на то, как он ест, привставая, если замечает, что он хочет заговорить. Она ждет от него не светской беседы, и это страстное желание, в которое, кажется, вся обратилась Евгения Казарина, электризует зал. Электризует тем сильнее, чем чаще приходит на память ее реплика: «Мы с вами, конечно, не знакомы?» А потом к этому накалу примешивается все больше горечи, и даже странно, что не вскочит ее собеседник, не обнимет красивые, обтянутые кружевом плечи сидящей вполоборота женщины, так неистово, пусть и молча призывающей: «Узнай! Заговори! Вспомни! Нарушь все мои правила!»

А он все не отвечает, и ее недоумение переходит в злость. С вызовом называет она имена «общих знакомых» – Люды Садовской, сыгравшей в их юности роль сводни, Виктора – своего первого мужа, а тогда просто не слишком любимого жениха. В каждой реплике – подначка: «Ты же помнишь!» А он все не отвечает, по-мужски не понимая, что этим все больше распаляет и оскорбляет ее. («Он наступает на больную мозоль, припоминая только Люду, а ее – нет. Веру это обижает: зачем он тогда вообще об этом заговорил?» – уточняет актриса). Тогда вступает она, поднимая тост: «За Островского!» – с такой многозначительной усмешкой, с такой хорошо просчитанной паузой, с претензией, что, кажется, уже нельзя не догадаться, чего на самом деле она хочет, – а он все не отвечает.

«В первой сцене Николай входит в комнату, не зная, что у Володи жена – та самая Вера, а узнает, только увидев ее портреты. И что ему делать – бежать? Ее первый вопрос: “Мы с вами, конечно, не знакомы?” – воспринимается им как утверждение: “Ничего не было”».

Конечно, она и сама в отчаянном положении. Николай – друг детства ее мужа, хорошего человека на высокой должности, любящего и Веру с дочкой (ее ребенком от первого брака – значит, кое-что должна ему Вера Анатольевна, как бы ни был циничен этот утилитарный счет), и своего несчастливого товарища, успевшего и посидеть, и повоевать. Владимир благородно распахивает перед ним двери – как же его верной жене сказать: «Не хочу его видеть»? Нет, видеть придется, чтобы не обидеть, не оскорбить, не показаться неблагодарной… И бедная женщина, наэлектризованная ожиданием, разочарованием, досадой, недоумением, пьет коньяк, как воду в жару, и медленно и мучительно сгорает, как будто судьба в насмешку возвращает ей ее полудетское требование к себе-актрисе: сгореть дотла.

Как суетилась Вера Анатольевна, встречая гостя, как судорожно, но ловко расставляла на столе рюмки и посуду, как вертелась, накрывая стол, как сыпала словами, острыми, резкими! Все потому, что сжигал ее внутренний накал, что ждала она иного разговора, нежели начался. И женщине вдруг разом становится ясно, что будет дальше. «Вот придет Владимир и заставит нас пить на брудершафт: “И никаких разговоров, это такой парень!”» Почти саркастически звучит ее голос, едва ли не с издевкой прерывает она робкие возражения Николая. Отчаяние потихоньку завладевает ею, потому что все события неизбежно станут развиваться так, как она предвидит. «И вот мы стали друзья. Ведь кроме того, что мы выпили на брудершафт, нас еще связывала и профессия. Муж в эти дела не мешался; бывало, сидим втроем, пьем чай, разговариваем о том, о сем»… Тогда и застывает она упрямо, положив локоть на стол, отвернувшись. В этой позе – и ее женская обида (именно женская, не человеческая – на судьбу, на обстоятельства; нет, это женщина обиделась на мужчину), и смирение перед заданностью того, что предстоит им всем в дальнейшем.

Предстоит не только главным героям, но и Володе, Вериному мужу. Для него у Евгении Казариной много сочувствия в душе. «Он достойный очень хороший человек, но он прост. У них крепкий союз… если бы не Николай. Наверное, она бы осталась с Володей, потому что он ее любит и понимает. Если у нее премьера, если она отдыхает или готовится к роли, он знает, что ему лучше уйти в кабинет. Я не считаю это притворством с ее стороны. Она была хорошей женой и матерью, и он был отличным мужем, который взял ее с ребенком, оберегал. Разве это плохо? И вызов в ее голосе, когда она рассказывает Николаю, что скажет Володя: “Это такой парень!” – адресован именно Николаю, а не характеризует ее отношение к мужу. Неслучайно Вера говорит: “Вот-вот, у тебя всегда так. Твоя обычная схемочка – любит-не любит”, – мол, ты думаешь, что есть только черное и белое. А бывает и серое. Бывает!».

Бывает и не такое, а пока будто затаились герои, ожидая развития ситуации. Но это застывшее ожидание неизбежно взорвется от любого даже случайного слова или события, как затянутый ряской пруд вдруг всколыхнется от брошенного камня. Тем более, что Николай своим, прямо скажем, неочевидным поведением (а что ж – разве одну лишь женщину мучает ложность их общего положения?) взывает не только к женскому темпераменту Веры, но и к ее актерской сути. 

А она – актриса. Даже не так: Актриса. (Пусть Евгения Казарина и сомневается в этой подоплеке поведения своей героини – «Вера хорошая артистка. Но в этой истории от артистки она оставляет только темперамент и восприятие жизни человеком без кожи», – но невольно играет и ее тоже). Разве не разыгрывала она мизансцену, встречая Николая в первый раз? (И опять же – не так: в «первый раз»). Казалось, она наизусть знает текст роли и ее рисунок, знает, как вбежать в комнату, как ловко расставить посуду, как повести разговор. На чем же она споткнулась – на Островском? С этого тоста началась как будто новая для Веры Анатольевны игра, в которой ей слишком многое не нравится. А дальше пора работать над пьесой, и не нравится уже гораздо больше: ее критикуют как артистку! «Она мне показывала куски из 4-го акта “Бесприданницы”, и что-то не все до меня дошло. Слишком много было слез, смеха, красиво заломленных рук, а разве Вера Анатольевна не знает, как это выглядит в жизни? Знает, конечно. Я и сказал ей об этом, а она вдруг обиделась», – говорит Николай, обиженный чем-то не меньше своей коллеги и друга.

«Ее задевает не само замечание Николая о том, что она плохо играет, – он попадает в больное место, – будто сроднясь с героиней, горячо говорит Евгения Казарина. – “Разве Вера Анатольевна не знает, как это выглядит в жизни? Знает, конечно”. Она это считывает так: “И ты смеешь мне сейчас это говорить?! Мы же договорились!”».

Летит на пол стул, опрокинутый с досады – женской и профессиональной. Как это: «слишком много красиво заломленных рук»?! И тише, не столь выраженно, но от того еще сильнее звучащее: как это – «разве Вера Анатольевна не знает…»?.. (Кстати, а что он имел в виду – неужели полудетскую влюбленность на одну ночь? Кажется, приписывает ему женщина что-то из своих мыслей! Приписывает страстно и убежденно, как умеют одни только женщины – даже и не актрисы). Она с яростью подходит к Николаю со словами: «Ты смеешь…» – а что бы она сделала потом, не приди домой муж? Ударила бы? Бросилась на шею? В их первую встречу в новой жизни Вера твердо знала, что будет дальше с ней, с ее мужем и этим пришлецом из прошлого, – теперь она не может просчитать даже следующую минуту. Может, поэтому и выдерживает паузу, для ссору и приходя к Николаю только на третий день. Заданность вдруг кончилась – а лучше никому не стало.

«Три дня они не виделись! Три дня она переживала то, что вспомнил же он о той их встрече. “Где ты, где ты, о прошлогодний снег!” Ах, так ты про это!».

Вера входит медленно – совсем не так, как недавно стремительно и возбужденно вбегала в комнату. Она как будто не знает, для чего пришла, но держится почти спокойно и уверенно. (В игре Евгении Казариной это «почти» не подчеркивается, но чутко улавливается: «Она шла к нему, совершенно не представляя, чего она хочет. Мне кажется, в душе-то она это знает, но как преодолеть все те трудности, которые возникают на пути?»). Как всегда, уверенность она черпает в своей профессии – а потому и ведет себя как дива, тем более, что на ней такое красивое светлое пальто модного фасона и кружевные перчатки. Вот уж сразу видно: заслуженная артистка! Она расстроена тем, что произошло между героями, причем не только давеча – тем, что происходило пятнадцать лет назад, притворством, в котором они провели бог весть сколько времени, неизбежной ссорой, да всей жизнью, пошедшей не так. Но злости в ней нет. Ей просто хочется наконец все выяснить, чтобы не искать больше прошлогоднего снега, о котором так некстати вспомнил Николай.

Домбровский пишет:
– Ты прости, – сказал я, глядя в ее большие и блестящие глаза. – Полностью сознаюсь: это было страшно глупо и подло.
– Да? – как будто удивилась или не поверила она. – Почему глупо?

Евгения Казарина не удивляется – она досадует. Да как же он не понимает?!. Тем ярче воспринимается вдруг охватившее ее героиню отчаяние. Она сидит на стуле, едва сдерживая слезы, и голова ее, дотоле гордо поднятая, все ниже склоняется к коленям, на опущенные руки. «Я для себя определила момент, когда она опускает голову. 
– Часто ты вспоминаешь об этом?
Я посмотрел на нее и тоже спросил:
– А ты?
До этого она держится всегда с приподнятой головой, ведь она выходила из ситуаций и не таких, как эта. Она со стержнем, характером, уверена в себе, она – женщина, привыкшая постоянно преодолевать, завоевывать. Они с Николаем предъявляют друг другу счеты, и тут он спрашивает: “А ты?” И голова опускается…»

А потом медленно Верины красивые опущенные руки, обтянутые черным кружевом, вновь поднимаются в неуверенном жесте – то ли отстранения, то ли мольбы, – ищут другие руки… («Как-то естественно это родилось. Нужно было сделать акцент на том, что она Николая не отвергла», – просто говорит об этом актриса, и почему-то особенно поразительно то, что такое тонкое решение – именно что результат работы. А ведь в этом и смысл истинного искусства: оно – большой труд и лишь затем вдохновение. Потому и звучит в устах актрисы это слово – естественно. Как иначе? – Настоящее рождается только так). Любовная сцена, так целомудренно сыгранная, пока звучит песня о можжевеловом кусте на стихи Заболоцкого, по-киношному красива – до изысканного излишества. Все правильно делают артисты, но запоминается не их танец, не две фигуры, застывшие спина к спине, а точный жест рук, плавно взлетающих к склоненной голове.

Эту «взрослую» Веру, не боящуюся серьезных разговоров, Евгения Казарина играет очень точно, на хорошем человеческом нерве, с внутренним накалом, не переходящим в наигрыш. Теперь же перед ней встает куда более сложная задача – сыграть юность. «В этом эпизоде нужно было оставить зазор между актером и персонажем. На сцене не “я сейчас в предлагаемых обстоятельствах”, а “я та, взрослая, играющая себя юную”. Здесь особенно важны убежденность, максимализм».

«О чем думает моя героиня? О том, как выразить себя. Сгореть – и все! По-другому не может быть! Но и Николай думает о том же. На этом празднике они сошлись в точках зрения, в отношении к миру, жизни, делу».

Актриса берет стремительный темп речи, сперва кажется, будто несколько суетится, но чуть позже начинаешь догадываться: героиня просто излишне оживлена праздничной новогодней обстановкой, своим нарядным платьем и красивой прической, алкоголем и присутствием симпатичного молодого человека (Анатолий Смиранин играет его с какой-то довлатовской, что ли, интонацией, иронично остраняясь от героя, тем самым удерживая себя от той неловкой манеры, что так часто бывает присуща спектаклям, где артистам достались персонажи много моложе их самих). Да, она взбудоражена и «представляется» – ну так на то она и актриса. Ее взлеты на стул, взмах рук (как крылья взметнулись!), вскрики – радостная игра студийки, нашедшей благодарного зрителя. Сколько в ее приподнятой болтовне интереса к Николаю, а сколько – к себе в роли его собеседницы? Почувствовав себя увереннее, явно очаровав юношу, она успокаивается, с царственной надменностью реагируя на провокационные вопросы, так что действительно становится ясно: она «бо-ольшая задавала!» А еще чуть позднее, когда уже обоим понятно, к чему идет дело, пусть они и упорно запрещают себе об этом думать, видишь и другое: ей до обморока страшно.

Потому и уверения в том, что она «такая пьяная», и нервный смех, и шепот, потому и снимает она туфли, чтобы заглушить шаги, предательски нарушающие тишину отдельной комнаты… «В их первый раз Вера переступает важный для женщины порог внешне уверенно. Думаю, в этой ситуации она как раз актриса, играющая: “Да, я очень уверена в себе!”». И ей почти удается убедить себя в этом…

А потом она сидит на диванчике, как милый огорченный ребенок, по-детски косолапо свесив босые ноги. Боже, как ей стыдно! Как она досадует на него и себя! В иные моменты эта подчеркнутая ребячливость рискует стать излишней. Но, обозначив детскость, незрелость, артистка бросает этот тон, интуитивно чувствуя, что обида Веры все-таки другого порядка. В игре Евгении Казариной и ее партнера ясно проступает естественная, неловкая, но неизбежная при таких обстоятельствах – праздник, вино, молодые симпатичные люди рядом, влюбленность – ситуация, за которую корить ее участников было бы ханжеством.

«Мне кажется, близость – то, чего не должно было быть между ними, когда они встретились, – с трогательной горячностью говорит Евгения Казарина. – И лучше бы, если бы не было. Ведь у них возникло не физическое влечение, не страсть, а сближение душ. Им настолько было хорошо вдвоем просто говорить! А тут эта сводня-Людка со своим ключом. Да и все будто располагало к тому. Но, не случись этой ночи, – все по-другому бы пошло. Мне так этого жалко!».

Но это произошло – боже мой, как давно! Конечно, трудно вернуться из прошлого, из юности, полной надежд, в настоящее, где все так мучительно запутано. Артистке помогает это сделать, казалось бы, внешний прием: ее героиня, как и пятнадцать лет назад, так же, босая, устало сидит на диване, ссутулив плечи. Но время уже прошло полный круг, и Вера Анатольевна, вновь пережив счастливые и горестные далекие события, все уже знающая и понимающая, не видящая никакого выхода из того, что опять вдруг началось и закрутилось, как в метель, в отчаянии поднимает руки к голове…

Ее досада на Николая еще не прошла, а потому насмешливо и недобро парирует она его замечание, что просто так с ума девчонки не сходят: «Ах, теперь ты это знаешь?» Но что же было тогда, отчего она действительно сошла с ума? Знает ли это сама Вера? «На чем они расстались? Может, он сказал: “До встречи, позвони!” – а она не позвонила? Вероятно, он оскорбился или подумал, что это мимолетно и неважно. Потому и после ареста он ей даже не пишет, думая, что для нее это ничего не значит. Кроме того, появляется он в жизни Веры в то время, когда у нее есть жених, – и это тоже препятствие. Да еще она впервые испытала настоящее чувство, а когда с тобой что-то происходит впервые, ты не понимаешь, почему ты постоянно об этом думаешь. Должен быть какой-то тормозной путь, в течение которого она размышляла, что же такое случилось».

Кажется, героиня так и продолжает искать ответы на множество вопросов, как искала она их, «не узнавая» собеседника в их по договоренности называемую первой встречу, репетируя «Бесприданницу», обнимая этого, в сущности, незнакомого человека («Худой ты стал, страшный! И рот пустой», – говорит она с горестной сжимающей сердце жалостью, понимая, что пропустила самые страшные события в его жизни). Искала наверняка и раньше, но не нашла. Зато теперь она хотя бы освободилась от прошлого, от настоящего. «Да что ты, слепой что ли? До сих пор ничего не можешь понять? Не видишь, не слышишь?» – прижавшись головой к его рукам, вскрикивает она горько и радостно – потому что наконец можно больше не притворяться.

Освобождение играет Евгения Казарина в финале спектакля, повторяя с величайшим облегчением: «Худущий! Страшный!» Она сбросила с себя невыносимое бремя ожидания, так натрудившее ей плечи. «Она устала ждать. Ждать, пока Николай ведет с собой долгий монолог, потом говорит ей: “Все эти пятнадцать лет я думаю о тебе и ничего не могу понять”. – Да не понимать нужно! Нужно почувствовать, а не пытаться головой понять любовь. И Вера все ждет… Ждет от него как от мужчины какого-то шага. Ведь прийти и поговорить – это шаг с ее стороны. А когда ты сделаешь шаг ко мне навстречу?! Но он в этот момент начинает ее упрекать, что она не позвонила тогда. Да есть множество причин, почему так случилось! И Вера ждет, ждет, ждет. А он: “Ну что ж, все хорошо, что хорошо кончается”. И она понимает, что он опять не примет никакого решения, ей придется надеть туфли и уйти. Да, она уйдет и сделает все, чтобы с ним больше не видеться. А он еще и язвить начал. Это так больно! Я к тебе сама пришла, мы все выяснили, было нам хорошо – ну? Ну?! Ну?!! – И нет! Что ж, тогда я скажу».

«Для меня слова “прошлогодний снег” – это не мечта, а то, что утрачено и уже невозможно возвратить. Прошлогодний снег… Не возвратить, не увидеть, не потрогать…»

Да, женщина все-таки делает первый шаг (какой по счету? – и все первые!). Потому что инстинктивно чувствует: ее смелость передастся и мужчине. А смелость необходима. «Николай прошел лагеря – а к чему пришел? Ничего у него нет. Что он, видя ее материальное благополучие, может ей предложить? Кто он рядом с ней? К тому же сперва он думает, что она зачерствела. Но потом видит, что она – та самая Вера, которую он помнит с того давнего Нового года. И все-таки ему страшно сделать шаг: он беззубый, худой… Думаю, у него есть этот комплекс, ведь мужчина по натуре лидер, он должен быть хозяином». Эту нежную не унижающую жалость и понимание играет Евгения Казарина, волнуя смотрящего и вовлекая в переживание этой нетривиальной истории. 

Истории «длиною по крайней мере в пятнадцать лет. Про выбор. Про то, способен человек на поступок или нет. Герои мечтали о встрече долгие годы, и это были верные мечты. Их судьба сперва развела, потом они не сразу нашли общий язык, было много обид, но Вера и Николай все преодолели и остались вместе. И пусть у них все будет переломано в жизни после этого решения – они готовы все переломать. …Но вы представьте: муж стучит в дверь, а ему не открывают… И я думаю: как они потом из этой комнаты выйдут? Что их ждет?..»

Об этом умалчивает рассказ Юрия Домбровского, да и жизнь дает разные ответы – далеко не всегда воодушевляющие. Но Евгения Казарина своей игрой в спектакле «Прошлогодний снег» утверждает, что любящей женщине – необязательно актрисе – под силу и сгореть, и выгореть, и восстать из пепла, и помочь любимому мужчине сделать то же, преодолев страх, сомнения, оставив позади «лагерь, бессонницу на голых досках, белые колымские ночи», пройти «тернистый и тяжелый путь, чтобы, наконец, узнать и увидеть друг друга». Ее высокое горение – это единственный и естественный способ существования, благодаря которому по-прежнему живет наш мир. И будет жить, потому что, именно бесстрашно сгорая дотла, человек приобретает очень, очень многое.